Андрей Курков о Петре Лебединце

Внутренний мир художника отражается в его работах не только сюжетами, но и уровнем яркости этого мира. Конечно, художник не зеркало реальности. У каждого художника – своя реальность.

И каждый художник – хозяин собственной реальности: захотел – показал ее, не захотел – спрятал и замаскировал. Люди любят тайну, таинственное, любят пробовать себя в трудном деле расшифровки символов и новых языков. И я не исключение. Первым делом всегда привлекает то, что легко понять и «прочитать», пусть даже и не надо для этого знать буквы. Но со временем хочется себя проверить: а способен ли я «прочитать» что-нибудь посложнее? Для меня долгое время работы Петра Лебединца оставались загадкой. Нет, мне нравились цветовые композиции, напряжение, которое возникало в точке соприкосновения двух интенсивных цветов. Нравилось, но не было понятным на другом уровне, на уровне, когда человек способен сам себе объяснить: почему ему это нравится. С годами я заметил, что работы Петра стали увеличиваться в размерах, а значит и цветовая музыка его полотен начинала звучать громче и интенсивнее. А я по-прежнему пытался найти логику возникновения его живописной музыки. Я встречался с ним и расспрашивал о детстве в Мариуполе, о том, какого цвета небо и солнце были в то время, когда после дождя во дворе комунального барака,в котором он жил с родителями, образовывались глубокие лужи. Лужи – ведь тоже зеркала. Горизонтальные зеркала, отражающе собственную противоположность. То, что над ними. Я спрашивал его о любимых игрушках и о том, что запомнилось. А потом снова смотрел на его работы и спрашивал. Уже не его спрашивал, а самого себя: и где же это все здесь? Куда он спрятал те конкретные мелочи, среди которых и благодаря которым стал собой, стал художником? Оказалось, он спрятал все это так глубоко, что просто не было более смысла искать логическую связь между его жизнью, его становлением, как художника, и его работами. Из окон его мастерской не видно тех красок, которыми богаты его полотна. И наоборот, если мир заглянет в широкие окна его мастерской, он увидит, насколько он беден красками! Для любой попытки понять или сравнить, необходимо найти критерии, точки отсчета. Если солнце на небе каждый днь по-разному желтое или красное, то и художник получает право на собственное солнце, на собственное небо, на собственную трактовку многоцветия мира.

За последние годы полотна Петра Лебединца стали выше и шире. Они стали разрезать пространство на внешнее, то, которое находится за картинами, и на внутреннее, созданное огромными триптихами и диптихами. Ты заходишь внутрь пространства, очерченного, выделенного из обычного мира его работами, висящими лицом к тебе. Ты заходишь и не можешь идти дальше. Интересно и по-странному безопасно стоять в выставочном зале, внутри пространства, продиктованного художником. Под защитой движения цвета. Каждая композиция закончена, как Атлантический океан. В каждой композиции – собственный Гольфстрим, ведущий твой взгляд за собой и показывающий: куда стремится изображение, где возникает точка плавки изумруда и голубизны. Может быть, Петр и скажет мне – нет, ты не правильно понимаешь мои работы! Я совсем не это имел в виду! Да, художник имеет право давать пояснения своим работам. Но у каждого настоящего художника произведения сильнее и красноречивее их автора. И тогда автора уже можно не слушать, а слушать только полотна. Потому, что у картины к каждому посетителю выставки или просто соглядатаю индивидуальный подход, она говорит с каждым на его языке, а не на своем! Вот и мне, в конце концов, полотна Петра Лебединца рассказали совершенно другие истории, и как раз те, которые сам он мне об этих полотнах не рассказывал. Полотна рассказали и о самом художнике то, чего я о нем не знал. Теперь в моей жизни на одну тайну стало больше.

Нет сообщений